Опилки

Он называл дочек именами любовниц

Он не помнил того дня, когда впервые соврал. Наверное, ему было года четыре, и он сказал маме, что это не он рассыпал сахарный песок на кухне, а соседский кот, хотя кота в квартире отродясь не водилось. Мама тогда только вздохнула и убрала за ним. А отец, вернувшийся с работы поздним вечером, даже не спросил о сахаре. Отец вообще редко его о чем-то спрашивал.

Отец был фигурой молчаливой и весомой. Он работал снабженцем на АвтоВАЗе. В те времена это звучало не как название должности, а как пароль в закрытый клуб. «Снабженец с ВАЗа» — это означало, что у тебя есть всё. Дефицитные колбасы, импортные сапоги для жены, путевки в санаторий, которые «простым смертным» не достать, и, самое главное, — уважение соседей и страх в глазах просителей. Домой к ним постоянно приходили люди. Они приносили коньяк, коробки конфет и какие-то свертки, говорили тихо, полушепотом, заискивающе глядя на отца. Отец слушал их, кивал, иногда говорил «Зайди завтра на проходную», а иногда просто молча выпроваживал.

Однажды, будучи уже подростком, он спросил у отца: «Пап, а почему дядя Боря, начальник цеха, вчера тебе такие цветы огромные приносил? Он же главнее тебя?». Отец усмехнулся в газету. «Главнее, сынок, не тот, у кого должность, а тот, у кого ресурс. У дяди Бори станки, а у меня — колеса для этих станков. Не дам колеса — встанут станки. Запомни: хочешь жить хорошо — делай так, чтобы люди от тебя зависели. И никогда не привязывайся к тем, от кого зависишь ты. Сегодня ты с ним пиво пьешь, а завтра он тебя попросит колеса налево продать, а послезавтра, если что, на тебя же и покажет, чтобы свою шкуру спасти. Дружба — это роскошь, которую нам, снабженцам, позволить себе не можем». Эти слова проросли в нем, как сорная трава, заполонив собой всё поле детской наивности.

В школе у него были друзья. Самые обычные. С ними он гонял в футбол и лазил по стройкам. Но когда в седьмом классе нужно было выбрать, кого выставлять на городскую олимпиаду по математике, он, не моргнув глазом, «сдал» завучу своего лучшего друга Витьку, который курил за школой. Он сказал, что Витька его подбивал, что это Витька принес сигареты. Витьку чуть не исключили, а его похвалили на линейке за принципиальность. Домой он пришел счастливый, ожидая похвалы от отца. Отец, узнав историю, только хмыкнул: «Молодец. Вовремя переобулся. В жизни так и надо. Друзья — они как шелуха, сегодня есть, завтра нет. А карьера — навсегда».

В институт он поступил легко — папин блат сработал безотказно. На завод он пришел уже не просто мальчиком, а «сыном того самого снабженца». Старики его невзлюбили сразу, но боялись. Он быстро понял механику завода: кто поставляет резину, кто дает фонды на металл, у кого рычаги давления на транспортный цех. Папа к тому времени уже отошел от дел, сидел на даче с помидорами, но связи остались.

На работе он подставлял коллег с особым цинизмом. Если нужно было свалить вину за недопоставку, он подкладывал накладные на стол своему же напарнику, а потом с невинным лицом давал показания в отделе безопасности. Если кто-то из отдела сбыта нравился начальству больше, чем он, он запускал слух, что тот берет на лапу, и подкидывал доказательства. Люди увольнялись, пили, уходили в разнорабочие, а он поднимался по служебной лестнице. Идти по головам оказалось даже приятно. Это было похоже на игру в шахматы, где пешки — живые люди.

В двадцать семь лет он уже был заместителем директора по коммерции. В тридцать два — коммерческим директором. Тогда же он встретил ее. Ее звали Лена. Она работала в архивном отделе, тихая, скромная, с большими серыми глазами и косичкой. Когда она смотрела на него, она не видела хищника, она видела успешного, статного мужчину, который однажды подвез ее под дождем до остановки. Ей было двадцать, она верила в принцев. Он же видел в ней идеальный тыл. Тихая, домашняя, неконфликтная. Идеальная жена для витрины.

Накануне свадьбы, обнимая ее на лавочке в парке, он прошептал ей на ухо: «Я никогда тебя не предам. Ты — мое всё». Лена растаяла. Она не знала, что всего через две недели после свадьбы, пока она разбирала коробки в новой квартире, он был в командировке в Самаре с первой любовницей — бухгалтершей из планового отдела, с которой крутил роман еще до свадьбы. «Последний раз, чисто для здоровья», — успокоил он сам себя. Это стало традицией.

Родилась первая дочка. Он назвал ее Аней. Так звали его текущую пассию, секретаршу из приемной. Лена была счастлива: «Ты так хотел дочку, что даже имя выбрал заранее!». Он улыбался. Потом родилась вторая. Ее назвали Светой. Он как раз закрутил роман со Светой из отдела рекламаций. Водил ее по ресторанам, катал в Питер на выходные, снимал номера в гостиницах «на пару часов».

Власть над сотрудницами опьяняла. Он понял, что ему достаточно просто намекнуть. Боязнь увольнения, желание прибавки или просто страх перед «самим коммерческим директором» делали свое дело. Они уступали. Он врал каждой. «Ты у меня особенная», «С женой у меня чистая формальность, разводиться буду», «Я никого так не хотел, как тебя», «Я никогда тебя не предам, ты же знаешь».

Он вел двойную бухгалтерию и в личной жизни. У него была «старая» (та, что уже надоела, но жалко бросать, вдруг пригодится), «текущая» (та, которую он имел регулярно, возил по «стандартному маршруту»: гостиница, ресторан, парк, опять гостиница), и «новая» (которую обхаживал на перспективу). В перерывах, когда текущая болела или была в отъезде, он вызывал проституток. Просто чтобы не терять тонус.

С друзьями у него были особые отношения. Это были такие же, как он, или те, кто мечтал такими стать. Он любил хвастаться. Приводя новую любовницу в компанию, он наблюдал, как друзья раздевают ее глазами. А когда девушка ему надоедала, он устраивал «передачу». На очередной пьянке на базе отдыха он спаивал ее до бессознательного состояния, а потом кивал лучшему другу: «Иди, она твоя. Только резинку не забудь, мало ли что». Сам он в это время шел курить или к другой. Он считал это высшим пилотажем: избавиться от надоевшей игрушки и укрепить дружбу.

В его телефоне была тайная галерея. Голые фотографии женщин, которые ему доверились. Он показывал их друзьям под пиво, смакуя детали: «Смотри, какая грудь, а вот эту сзади... помните Ирку из маркетинга?». Они ржали, обсуждали, ставили оценки. Для него это был спорт.

Однажды Лена, убираясь в кабинете мужа, нашла странный чек из гостиницы «Волжские зори». На вопрос «Ты там был один?», он рассмеялся ей в лицо: «Ты что, с ума сошла? У меня там встреча с поставщиками была до трех ночи. Не выдумывай, у тебя и так токсикоз». Лена проглотила обиду. Она снова была беременна.

В тот период у него был особенно яркий роман с новой сотрудницей, Мариной из отдела закупок. Конфетно-букетный период совпал с беременностью жены. Однажды, лежа с Мариной в номере отеля «Ленинград» в Тольятти, он шептал ей: «Ты даже не представляешь, когда мы с женой в последний раз... ну, ты понимаешь... я закрывал глаза и представлял тебя. Так сильно хотел тебя, так думал о тебе, что только это и спасало». Марина таяла.

Третью дочку назвали Мариной. Лена даже не удивилась совпадению.

Гарем рос, и вместе с ним росла проблема, которую он называл «африканкой». Букет венерических заболеваний, ходивший по кругу. Он ловил от одной, передавал другой, та — своему мужу или парню, те, естественно, не зная, что жену насилует начальник, лечились как могли, запуская болезнь, и передавали обратно. Вылечиться было невозможно. Чтобы разорвать круг, нужно было сознаться жене, всем любовницам, их мужьям. Это означало крах. Он предпочитал глушить симптомы уколами и надеяться, что само рассосется. Лена постоянно болела женскими болезнями, пила антибиотики, но муж был так ласков с ней, так заботлив, особенно когда приходил поздно и просил не беспокоить его усталостью.

В его кабинете была тайная комната. Маленькая, но уютная: диван, бар, караоке, мягкий свет. Туда он водил особо приближенных. Тех, кто должен был работать, но вместо этого весь день «ублажал шефа». Он чувствовал себя султаном. Мир принадлежал ему.

Он не знал, что за его собственным миром давно следят. Служба безопасности завода, которую он считал сборищем пенсионеров, давно получила наводку на его махинации со взятками. Они установили камеры в его кабинете еще год назад. Они видели всё. И его «комнату отдыха», и как он берет конверты от поставщиков, и как договаривается о ценах. Они собирали досье.

Взятка, на которой его взяли, была не самой крупной. Просто поставщик металла, который по глупости записал разговор. Оперативники пришли утром, когда он сидел в кресле и пил кофе, листая фотографии новой пассии на телефоне.

Папа, старый снабженец, к тому времени уже умер. Его связи рассосались сами собой. Друзья, для которых он так старался, сделавшие с его помощью карьеру, просто не отвечали на звонки. Лена, тихая Лена, пришла на суд с тремя девочками, бледная, с красными глазами. Она смотрела на него так, будто видела в первый раз. Адвокат, нанятый на последние деньги, ничего не смог сделать. Срок дали большой. За мошенничество и взятки в особо крупном.

На зоне было страшно. Не так, как на воле. Здесь его должность не значила ничего. Здесь правили другие. Он попытался применить старую тактику. Подставил соседа по шконке, донеся на него за самогон. Переметнулся к более сильным, предав тех, кто его приютил первое время. На зоне таких называют «крысы» и «чушки». Презирают все. Он думал, что выкрутится, договорится, купит. Но купить здесь было нечего, а договариваться он не умел, только предавать.

Приговор привели в исполнение в промзоне. Там, где стояли огромные станки и пахло деревом, в цехе деревообработки. Его нашли среди гор опилок. Кто-то подошел сзади, когда он грузил отходы. Сначала удар заточкой в шею — горло было перерезано так, что он даже не вскрикнул. А потом, уже падающего, его добивали ногами и, возможно, какими-то трубами. Врачи потом насчитали десятки переломов. Внутренности превратились в месиво, кости — в осколки.

Говорят, что опилки, пропитанные кровью, потом долго не могли вывезти — примерзли к бетонному полу.

А на воле остались три девочки с именами чужих женщин. Жена, которую он предал в первую же ночь после свадьбы. И ни одного человека, кто бы пришел на его могилу.