Последний эксперимент

Дождь мелкий, противный, осенний. Не ливень, который очищает, а такая морось, которая забирается за воротник, пропитывает одежду холодной влагой и делает мир серым и размытым, как старая фотография.

Я иду по пустой улице. Фонари горят желтым, больным светом, лужи на асфальте пузырятся от бесконечных капель. Прохожие попадаются редко — торопятся, прячутся в подъезды, несут домой пакеты с продуктами, к семьям, к теплу. Я не тороплюсь. Мне спешить некуда и не к кому.

В кармане куртки мокнет бумажка. Я её даже не достаю — помню наизусть. Диагноз, сроки, рекомендации. Врач говорил что-то про химию, про шансы, про борьбу. Я кивал вежливо, а сам думал о другом. Интересно, что там? Правда есть что-то или только тьма?

Всю жизнь я был экспериментатором. Сначала химия — пробирки, реактивы, взрывы в школьной лаборатории. Потом электроника — паяльник, схемы, первые собранные приемники. Потом компьютеры — когда они были размером с комнату и стоили как квартира. Я всегда хотел понять, как устроены вещи. Заглянуть внутрь, разобрать на детали, собрать заново.

Теперь остался последний эксперимент. Хочется заглянуть внутрь себя. Или туда, где меня не будет.

Ясли-пятидневка. Странное слово, сейчас таких почти нет. Мама отводила меня в понедельник утром, забирала в пятницу вечером. Я не плакал, быстро привык. Воспитательницы говорили — самостоятельный мальчик. Наверное, тогда и началось это чувство, что я сам по себе. Ничьей собственности. Ничей ребёнок. Просто маленький человек в большом мире.

Детский сад сменился школой. Там я вдруг обнаружил, что нравлюсь девочкам. Не за что-то конкретное — просто нравился. Смотрели, тянулись, писали записочки. Я не понимал тогда, что это подарок судьбы, думал — так у всех. Потом, через годы, понял: нет, не у всех. Это была моя единственная природная магия, которую я промотал, как глупый наследник, не задумываясь о цене.

Лето — лагеря. Костры, походы, первые поцелуи под одеялом после отбоя. Химия — запах реактивов, первые самостоятельно синтезированные вещества, гордость, когда получилось. Электроника — радиодетали, рассыпанные по столу, схемы из журнала «Юный техник», первая собранная мигалка, первый транзисторный приёмник, поймавший «Голос Америки» сквозь треск глушилок.

Институт. Армия. Опять институт. Эти годы пролетели как один день — серый, суетливый, но с проблесками. Друзья, которые остались друзьями. Подруги, которые не остались никем.

Первая жена. Света. Мы встретились на пятом курсе, она пришла в нашу компанию с кем-то из общих знакомых. Красивая, звонкая, с глазами, в которых горел огонь. Я влюбился как мальчишка, хотя мне было уже под тридцать. Сын родился — Костик. Маленький, сморщенный, с кулачками, сжатыми так, будто он уже готов бороться за жизнь.

Тогда же пошел бизнес. Первые кооперативы, первые компьютеры, первые бешеные деньги. Я ловил волну, чувствовал её кожей. Мы покупали технику, продавали, ставили, настраивали. Деньги текли рекой. Я построил дом. Купил машину. Одел семью. Думал — вот оно, счастье. Вот ради чего всё.

А Света в это время встречалась с моим партнёром.

Я узнал случайно. Вернулся с командировки на день раньше. Дома был запах чужих духов и неубранная постель. Она даже не стала врать. Сказала: «Ты всё время работаешь, а я живая». Партнёр развёл руками: «Бизнес есть бизнес, а любовь есть любовь».

Я вышел. Сел в машину. Долго ехал, не разбирая дороги.

А через месяц меня забрали. Хозяйственное преступление, липовые обвинения, подставные свидетели. Партнёр постарался — чтобы не мешал. Тюрьма — это не кино. Это запах, от которого не отмыться. Это люди, которые смотрят так, будто ты вещь. Это время, которое тянется бесконечно и пролетает мгновенно, потому что ты его не живёшь, а пережидаешь.

Развод оформили без меня. Света забрала сына, дом, половину того, что осталось. Я не спорил. Мне было всё равно.

Вышел через три года. Пустой, злой и свободный. Начал заново. Поднял несколько мелких IT-проектов, продал, вложил в новые. Деньги снова пошли, но уже без прежнего куража. Я научился не привязываться к результату.

Вторая жена. Лена. Молодая, красивая, жадная до жизни. Ей было двадцать пять, мне — сорок пять. Она смотрела на меня как на принца, который привезёт её в сказку. Я вез. Квартира, машина, шубы, рестораны. Родился второй сын — Димка. Маленький, тёплый, пахнущий молоком.

Я думал — второй шанс. Теперь-то я всё понял, всё учёл, буду строить иначе.

А потом грянул кризис. Деньги кончились. Не все, но много. Пришлось затянуть пояса, отказаться от ресторанов, продать одну машину. Лена смотрела на меня и таяла на глазах. Не как личность — как картинка. Однажды я пришёл домой и нашёл записку: «Прости, я не для такой жизни».

Димку забрала. Через суд, через скандалы, через слёзы. Я пытался бороться, но судьи смотрят на возраст матери, на её возможности, на моё прошлое. А прошлое у меня было — тюрьма, развод, неустойчивый бизнес.

Кто они такие, чтобы судить? Они не знают, как я вставал ночами к колыбели. Не знают, как учил Костика кататься на велосипеде. Не знают, как Димка в три года говорил: «Папа, я тебя люблю больше всех на свете».

Неважно. Закон есть закон.

Дождь усиливается. Я поднимаю воротник, но это не помогает — вода всё равно течёт за шиворот. Холодно. Осень всегда была моим нелюбимым временем. Слишком похоже на увядание.

Костику сейчас двадцать пять. Он закончил университет, работает программистом, живёт в другом городе. Женат, недавно родилась дочка. Моя внучка. Я видел её только на фото — Костя присылает, но зовёт редко. У него своя жизнь, и в ней нет места для старого, дважды разведённого отца с тюремным прошлым. Я не обижаюсь. Я рад, что он не такой, как я. Что у него всё получится.

Димке восемнадцать. Он поступил в институт, живёт с матерью, видимся раз в полгода. Он похож на меня — те же глаза, та же манера улыбаться. Когда встречаемся, сидим молча, пьём чай, говорим о погоде. Я не знаю, что ему сказать. Он не знает, о чём спросить. Слишком поздно мы стали чужими.

Два сына. Два красивых, умных, здоровых парня. Вот и всё, что у меня есть. Всё, что я сделал в этой жизни правильного. Не деньги, не бизнес, не женщины. Они. Только они.

Я останавливаюсь у моста через реку. Вода чёрная, маслянистая, в ней отражаются огни города, дрожат, расплываются. Стою, смотрю вниз. Дождь моросит, капли падают на перила, стекают по ржавому металлу.

Врач сказал — полгода. Может, год, если повезёт. Но везение — это не про меня. Я всегда рассчитывал только на себя. На свой ум, свои руки, свою голову. А теперь голова занята другим. Я думаю о том, что там.

Всю жизнь я экспериментировал. Разбирал и собирал. Пытался понять, как устроен мир. Теперь остался последний пазл. Самая главная деталь. Та, без которой всё остальное не имеет смысла.

Интересно, это как? Темнота? Свет? Пустота? Или что-то, чего мы не можем вообразить, потому что мозг не способен думать о том, чего нет?

Я не боюсь. Честно. Страх был, когда Свету хоронил — она спилась через пять лет после развода. Страх был, когда Костик в детстве заболел менингитом и я трое суток не спал, сидел у больничной койки. Страх был, когда Димка родился раньше срока и лежал в кувезе, крошечный, беспомощный, с трубочками в носу.

А за себя я не боюсь. Я слишком долго жил, чтобы бояться смерти. Она просто ещё одна дверь. Ещё один эксперимент.

Жаль только, что результат не узнаю. Или узнаю? Вот в чём вопрос.

Я достаю из кармана мокрую бумажку, смотрю на неё под фонарём. Диагноз, подписи, печати. Официальное разрешение на уход. Смешно. Всю жизнь я получал разрешения — на брак, на развод, на бизнес, на выезд. Теперь вот разрешение на смерть.

Рву бумажку, бросаю в реку. Клочки падают в чёрную воду, намокают, тонут.

Поворачиваюсь и медленно иду дальше. Куда — не знаю. Просто иду. Ноги сами несут, привыкли за столько лет таскать это тело по земле.

Дождь не кончается. Город пустой. Холодно.

Но где-то там, за сотни километров отсюда, спит моя внучка. И Костик, наверное, сидит за компьютером, дописывает код. И Димка готовится к сессии.

Они есть. Значит, и я есть. Был. Остался в них.

А за гранью — посмотрим. Любопытно же, чёрт возьми. Самый захватывающий эксперимент в моей жизни.

Я улыбаюсь дождю и иду дальше. Медленно, не прячась, не торопясь. В конце концов, спешить действительно некуда.