Последняя рюмка у закрытого ларька

Ларёк «Продукты» был закрыт. Толстая железная дверь, облупленная синяя краска, намертво приваренный к стене ящик с пивом. Вася сидел на корточках, прислонившись спиной к холодному металлу. Ноги затекли и онемели, но сил вставать не было.

В кармане ватника, прожженного в нескольких местах, лежала пустая бутылка из-под «Портвейна 777». Деноминация рубля случилась давно, но Вася цену на «три семерки» помнил в старых деньгах. Он вообще много чего помнил в старых деньгах, в старых лицах, в старой жизни.

Мысли ворочались тяжело, как мокрые бревна. Обычно он их заливал. Первая рюмка глушила стыд, вторая — страх, третья — память. Но сегодня денег больше не было, а на опохмел давали только сердобольные бабки у метро, но Вася сегодня до метро не дополз, застряв у этого ларька.

Он задумался. Это было самое страшное.

«Вася-баянист», — всплыло из глубин памяти. В школе, на сборах картошки, у него был старенький баян, доставшийся от деда. Он наяривал «Мурку» и «Смуглянку», и девчонки с соседнего класса смотрели на него с уважением. Куда подевался тот баян? Кажется, он обменял его на три ящика водки в лихие девяностые. Гениальная сделка.

Потом был техникум, потом завод. Его золотые руки. Бригадир ценил, соседи уважали. Вася помнил эти руки — сильные, в масле, но умеющие нежно держать гаечный ключ и хрупкую сигарету. Теперь это были скрюченные, синие, дрожащие культи с въевшейся грязью, которую не отмыть.

Женщина. Лена. Тихая, с длинной русой косой. Она ждала от него ребенка. Вася помнил тот день, когда она сказала: «Или я, или бутылка». Он тогда усмехнулся, пьяный в стельку, и хлопнул дверью. Хлопнул так, что стекло в двери треснуло. Лена ушла навсегда. Сделала аборт. Вася потом, протрезвев, неделю пролежал лицом в подушку в их комнате в общаге, пока не пришли сантехники менять трубы и не выволокли его в коридор. Он её искал потом, но след простыл. Говорили, уехала на Север.

Он поднял глаза. Фонарь напротив ларька мерцал больным, желтым светом. Свет выхватывал из темноты жирные капли дождя. По лужам бежала рябь.

«Никчемный», — прошептал Василий одними губами. Слово упало в лужу и утонуло.

Он представил свою жизнь как старую, заезженную пластинку, которую заело на одной и той же ноте: утро — трясучка — поиск денег — магазин — ларек — скамейка — забвение. Ни дома, ни семьи, ни работы. Подвал, где он «прописан» уже пять лет, пахнет кошками и сыростью. Сосед по подвалу, бомж Коля, вчера умер. Просто не проснулся. Вася позавидовал ему.

Стало совсем холодно. Дождь затекал за воротник. Вася поежился. Ему захотелось домой. По-настоящему домой. Туда, где пахнет щами, где чистая простыня и где кто-то скажет: «Вася, иди ужинать». Он попытался представить себе этот дом, но в голове возникал только подвал, грязный матрас и ведро в углу.

В кармане, рядом с пустой бутылкой, он нащупал какой-то огрызок. Это была старая фотография, которую он носил с собой бог знает сколько лет, сам не зная зачем. Он вытащил ее, поднес к глазам, ловя мерцающий свет фонаря. С фотографии улыбалась молодая женщина с косой. Его Лена. Та, которую он не захотел выбирать.

Рука дрогнула, фотография выскользнула, упала в лужу и медленно, как кораблик, поплыла в темноту, к водосточной решетке.

Вася не стал её ловить.

Он просто сидел и смотрел, как исчезает последнее, что у него было. И впервые за много лет ему было не стыдно, не больно, не страшно. Было просто пусто. До звона в ушах пусто. И в этой пустоте Вася вдруг отчетливо понял, что поезд его жизни не просто сошел с рельсов — рельсов этих никогда и не было.

Он обхватил голову руками и замер.

А дождь все лил. Смывая грязь с асфальта, но не в силах смыть человека с этой земли.